Воображаемый разговор

Но для нас важно, что в «Воображаемом разговоре...» ода названа «Свободой», как и в пермской рукописи. Оговорка царя? Нет. Ведь царь на самом деле этих слов не говорил. Их сочинил, оставив навсегда в черновике, сам Пушкин. А он-то должен был знать, как называется ода. Из двух заголовков он выбрал один. Нигде больше Пушкин как будто уже не называл своего запрещенного стихотворения. Значит, это последнее по времени, окончательное исправление, утверждение заголовка.

Но тут же напрашивается и другой вопрос: почему эта последняя воля поэта не была учтена редакторами пушкинских сочинений? Более ранними — наверное, потому, что «Воображаемый разговор...» очень долго оставался в малоразборчивой черновой рукописи. Ведь впервые его напечатали только в 1884 году, когда к оде «Свобода» уже привыкли как к оде под ранним названием «Вольность». Политический характер произведения, условия его распространения в рукописях, поздняя расшифровка пушкинских черновиков — главные причины того, что последняя воля поэта оказалась позабытой.

Была еще одна надпись — на самой тетради. Поверх темного переплета — маленькая наклейка размером с визитную карточку: «Из Койской библиотеки». Но, увы, и такая библиотека на Урале тоже никому не была известна. Казалось, дело зашло в тупик. В подобном случае надо на время отложить всякие поиски и забыть про них. Почти забыть. Но буквы загадочного криптонима, как знаки на телеграфной ленте, все еще всплывали в памяти. Иногда даже снилось: некто Н. С. П. строчит телеграмму в некий город Кой. Нет, скорее всего в маленький городок, станицу, деревню... Дескать, вышлите тетради со стихами, они очень нужны. И если загадочная библиотека действительно была обязана своим названием... географии, то пока и та ничего не подсказывала.

Однажды пришла такая мысль. Надписи на переплете и его обратной стороне сделаны, конечно, не первым владельцем списков. Иначе зачем ему для себя писать, из чьих это рукописей, из какой библиотеки? Он бы сам хорошо это знал. Значит, пометки сделаны вторым, а может, и третьим владельцем рукописи, чтобы запечатлеть ее происхождение, так сказать, бывшую прописку. И это тоже штрих, выдающий грамотного и вдумчивого коллекционера. А раз так, то не могла ли под верхней наклейкой сохраниться более ранняя? Снова изымается тетрадь из темного шкафа. В лучах яркого солнца едва различим контур другой наклейки, чуть меньшего размера. Инца Викторовна Малышева осторожно отделяет пинцетом край верхней наклейки. На нижней всего одно слово по-французски: «Смесь».

Предположение оказалось верным, хотя и плоды не столь велики. Да, книга побывала в руках не одного человека, в том числе и неизвестного Н. С. П. Кто бы это мог быть? И вскоре Н. С. П. как будто нашелся. Причем не в Петербурге или Москве, где его искали, а в самой Перми. Перебирая в памяти уральцев пушкинской поры, имевших литературные интересы и связи со столичными писательскими кругами, останавливаюсь на Никите Саввиче Попове. Первый директор Пермской гимназии, он исполнял эту должность с 1808 по 1829 год. Однако известен он не как педагог, — по мнению современников, весьма посредственный, — а как литератор и историк, глубокий экономист. Перу Н. С. Попова принадлежит знаменитое «Хозяйственное описание Пермской губернии», отмеченное в Петербурге золотой медалью Вольного экономического общества. Куда меньше известна деятельность Н. С. Попова как коллекционера, собирателя рукописей.

Не внесут ли ясность протоколы заседания петербургского Вольного общества любителей российской словесности, членами которого состояли и уральцы? Протоколы хранятся теперь в Пушкинском доме в Ленинграде. Вот толстая рукописная книга с золотым обрезом — «Журнал распоряжений... 1821 года». Раскроем журнал на 85-й странице и прочтем запись от 28 марта: «В сем заседании производилось баллотирование в члены... капитана французской службы Фаддея Венедиктовича Булгарина. Деятель французской буржуазной революции конца XVIII века Э. Ж. Сийес отличался своим непостоянством, неоднократно менял политическую окраску. Подобным непостоянством, ханжеством отличался и попечитель Казанского учебного округа М. Л. Магницкий, перешедший с либеральных позиций на крайне реакционные.

Итак, казалось бы, можно со значительной долей уверенности считать Н. С. Попова владельцем потаенных тетрадей. Совпадают инициалы, подтверждается его связь с близкими друзьями Пушкина, в том числе с А. А. Бестужевым, А. А. Дельвигом, П. А. Плетневым, Ф. Н. Глинкой, О. М. Сомовым... Правда, пока неизвестно, каким образом тетради из Перми попали снова в Петербург — в библиотеку академика А. Н. Веселовского. А может, они там и не были? Подробной описи привезенных в 1918 году книг не сохранилось. Лежали тетради отдельно, могли попасть в библиотеку института и как дар кого-нибудь из старых пермяков.

Не давала покоя и наклейка на обложке. Куда девалась, где была загадочная Койская библиотека? Отмахнуться, закрыть на нее глаза — значит, оставить в душе капельку сомнений относительно происхождения тетрадей. А в истории поисков бывает так, что какая-нибудь новая «капелька» сведений вдруг выворачивает наизнанку все предыдущие доводы. Как же быть?
Предстояло опять на какое-то время отложить поиски и о них забыть, чтобы потом взглянуть со стороны, найти и проверить новые доводы, рассмотреть различные варианты гипотез.