Вокруг Тагильской
Нижний Тагил — место многих находок. Достаточно напомнить о семейной переписке Карамзиных, раскрывшей новые подробности дуэльной истории Пушкина. Первым расшифровал эту переписку и отослал в журнал «Новый мир» уральский инженер Николай Боташев. Ираклий Андроников сделал к переписке блестящий комментарий, и она стала широко известной. Вслед за альбомом с письмами Карамзиных — новая находка: пять старинных тетрадей Липранди. Казалось бы, они помогут целиком расшифровать строку из письма Пушкина: «Где и что Липранди?». Этот вопрос поэт адресовал товарищу по литературному обществу «Арзамас» Филиппу Вигелю. Упоминаемый в послании Иван Петрович Липранди — кишиневский знакомый Пушкина. Встреча с ним состоялась 22 сентября 1820 года, на следующий день после приезда поэта в южную ссылку.
Выходец из обедневших испанских грандов, Липранди в молодости служил России на бранном поле. Храбро сражался он против французов в 1812 году. Липранди доверяли так, как не всякому русскому офицеру. Во Франции в армейском корпусе графа Воронцова, будущего «полумилорда» и врага Пушкина, Липранди сначала был военным разведчиком, а потом, до возвращения корпуса на родину в 1818 году, возглавлял в нем внутреннюю тайную полицию. С начала 1820 года Липранди — главный военный разведчик при штабе русских войск в Бессарабии...
В Кишиневе Липранди неспроста считали загадочной личностью. Он охотно распространял слухи, будто русское правительство не уважает его, а он — правительство. Служба и отставка как бы чередовались в его покрытой тайной биографии. Обычно мрачный и угрюмый, погруженный в неведомые раздумья, Липранди порой оживлялся в жарком споре, был искусным дуэлянтом, любил угощать гусарских офицеров. У него не раз бывал молодой Пушкин, восхищаясь богатой библиотекой, казавшейся не совсем уместной в холостяцком жилище ее кочующего хозяина. Кроме всего прочего, Липранди слыл прекрасным рассказчиком, знал уйму самых невероятных историй. Подобно тому, как Пушкин зачитывался книгами его библиотеки, так заслушивался он и устными рассказами Липранди.
После отъезда из Одессы в Михайловское Пушкин с Иваном Петровичем как будто нигде уже не встречался. Зато в 1831 году с ним встретилась... вся Россия. Пушкин отразил многие черты характера Липранди в образе столь же загадочного Сильвио, главного героя повести «Выстрел». Интересны и такие детали. В примечании к первому изданию сборника повестей Пушкин будто специально «выписал для любопытных изыскателей», что «Выстрел» рассказан подполковником И. Л. П.». В этом криптониме два последних инициала как бы поменялись местами. Описка или опечатка? А может, умышленная полумаскировка подлинного лица? Учитывая нарочито архаический стиль пушкинского вступления к сборнику, криптоним можно расшифровать и так: «...подполковником Иваном Липранди, сыном Петровым».
Вспомним, что все маленькие повести Пушкин приписал якобы покойному Ивану Петровичу... Нет, формально не Липранди. Но тоже Ивану Петровичу, пусть и Белкину. Фамилия явно вымышленная. Пушкин, наверное, был осторожен с именами, тем более такими, как Сильвио-Липранди. Хотя не кто иной, как сам Пушкин обращался в 1830 году к жившему в Бухаресте Н. С. Алексееву: «...Пиши мне... об Липранди, словом, обо всех близких моему воспоминанию...». Неужели поэт ничего не знал о тайнах Липранди? И даже о том, что, арестованный по делу декабристов, он сидел вместе с Грибоедовым?
«Где и что Липранди?» — как бы снова и снова спрашивал Пушкин. Уже не своих товарищей, а, скорее, их потомков. И одни добавили Сильвио-Липранди еще больше загадочности, другие прояснили кое-что в его очень запутанной биографии. Прямо скажем, к тому же и не совсем приглядной. Военный разведчик стал крупным специалистом политического сыска, тайным агентом пресловутого III отделения. Липранди оказался близко прича-стен к раскрытию революционного кружка Петрашевского, что привело к суду над Достоевским, Плещеевым и их товарищами. Для Герцена и Чернышевского имя Липранди — синоним сыщика и провокатора. И сегодня нет единого мнения о Липранди. Некоторые пушкинисты считают его просто кишиневским знакомым поэта, автором обстоятельных мемуаров о нем. Историки революционного движения обращают внимание не на внешнюю сторону его деятельности, а как раз на скрытую. Подвергаются в последнее время сомнению многие высказывавания Липранди, в том числе и отдельные места воспоминаний о Пушкине.
А одна тетрадь состояла сплошь из заголовков. Это была опись деловой части архива Липранди. И что только не интересовало пушкинского знакомого! Известные военным историкам сведения о разных битвах обязательно дополнялись у него «секретными» взглядами на боевые действия. Конечно, все эти взгляды давно уже носят лишь исторический характер, не более. Скажем, какой секрет могут представить сегодня рассуждения Липранди «Об удобствах и невыгодах кормить лошадей травою в лагерях»? Или рассуждения «О путях к Адриатическому морю», относящиеся к 1830 году? Но, кроме безобидных рукописей о фуражировке и дорогах, топографических и военно-статистических сведений, хранились в архиве Липранди и такие документы: «Характерные черты некоторых главных лиц армии в продолжении кампании 1828 года», составленные в Калараше в марте 1829 года. Рукопись числилась в разделе описи, озаглавленном: «Политические и секретные». И как жалел Ю. М. Курочкин, что самой рукописи в наличии не оказалось! Она, может, выяснила бы некоторые характерные черты и самого ее автора?
Такое заявление было сделано уже престарелым генералом Липранди в 1866 году в журнале «Русский архив». Печатал его записи из дневников и воспоминаний сам издатель журнала Петр Бартенев, известный биограф поэта и знаток пушкинского литературного наследия. Как он сам откликнулся на столь сенсационное сообщение? Всего одной нечеткой, скорее, даже двусмысленной строкой примечания: «От себя Пушкин ничего не прибавил тут». Что это значит? В известных Бартеневу пушкинских материалах нет никаких сведений или, во всяком случае, никаких других сведений о молдавских повестях? Или, записывая молдавские предания, Пушкин выступил в роли простого протоколиста? От себя «ничего не прибавил»...
Неужели единственным источником сведений о неизвестных молдавских повестях Пушкина был Липранди? Никто другой почему-то не видел и не знал об этих занятиях Пушкина. Удивительно, конечно, что в письмах к друзьям сам поэт и словом не обмолвился о повестях. Ничего существенного не прибавили к этому исследователи и за последние сто с лишним лет. Словом, загадка молдавских повестей Пушкина остается до сих пор неразгаданной. А как же тогда с находкой пяти тагильских тетрадей Липранди? Разве они не дают, наконец, ответа на поднятый вопрос? Полного и четкого — нет. Во-первых, тексты самих легенд в тетрадях не сохранились. Они лишь упомянуты в описи. Во-вторых, как понимать слова: «Приведены в порядок полковником Липранди»? И почему только в 1831 году? Последний раз Липранди и Пушкин виделись в Одессе в начале 1824 года.
«Нельзя же думать, — считает Ю. М. Курочкин, что Иван Петрович приводил в порядок, то есть перерабатывал повести Пушкина». А если Липранди вложил в эти слова совсем другой смысл? Скажем, не переработал, а лишь разобрал по порядку черновые наброски и обрывки, переписал все набело, снял копии... Тогда почему они не заинтересовали Бартенева? Ведь он-то хорошо знал цену пушкинскому наследию! И снова вопросы, вопросы. Осторожный, почти по всем сомневающийся Ю. М. Курочкин далек от переоценки своих тагильских находок. Наоборот, считает их как бы чужими детьми. И вместо, того чтобы воскликнуть «Эврика!» — сурово осуждает сложившуюся ситуацию. «Но были ли на самом деле повести-то? — спрашивает он. — Кажется, никто этот вопрос обстоятельно не исследовал. Пушкинисты верили, что они были и, значит, возможно, где-то есть и сейчас. Кому, чему верили? А верили тому же Липранди, которому они якобы были переданы самим Пушкиным».
Что ж, подобная строгость в оценке любых сведений никому из литературных следопытов еще как будто не мешала. По мнению Ю. М. Курочкина. нельзя доверять сыщику Липранди, особенно его сведениям о молдавских повестях Пушкина. Допустим, сыщику нельзя. А порядочному Бартеневу? Нельзя доверять и Бартеневу, в частности его примечанию. Почему? Ведь примечание Бартенев мог сделать опять-таки со слов Липранди, — не отступает Юрий Михайлович. Ни сам Бартенев, ни знавшие его лица нигде прямо не заявляли, что он видел и читал эти рукописи. Поможет ответить на вопрос лишь находка рукописей. Если уж не Пушкина, то хотя бы Липранди. Но для этого надо знать, где искать. Да и как вообще попали тетради военного разведчика в Нижний Тагил? Ю. М. Курочкин связывает их появление о именем сына писателя и историографа Карамзина — Андрея Николаевича. Став в сороковых годах мужем вдовствующей красавицы Авроры Карловны Демидовой (Шернваль), он оказался хозяином огромной части демидовского наследства, а заодно — уральским заводчиком.
Недолго был А. Н. Карамзин хозяином Нижнего Тагила, но память о себе оставил добрую. Листая как-то «Адрес-календарь Пермской губернии», я встретил в нем дорожные записки путешествующего журналиста. В отзывах мастеровых остался А. Н. Карамзин «добрым хозяином», да еще «человеком-душой». Находил он время для бесед с работным людом в дымных цехах. Многим скостил долги, повысил расценки, добавил жалование. В 1854 году, в разгар русско-турецкой войны, отставной гвардейский подполковник A.Н. Карамзин надевает военный мундир и отправляется на Дунайский фронт. Там его начальником становится Павел Петрович Липранди — брат пушкинского знакомого. Там же снова появляется и сам Иван Петрович, опять-таки в роли военного разведчика. Можно предположить, что прибывшему на фронт Карамзину тот или другой Липранди дает для ознакомления с театром военных действий старые и новые записи разведывательного характера. Кстати, новые «рассуждения» в тагильских тетрадях помечены началом 1854 года.
Но очень скоро А. Н. Карамзин погиб в Малой Валахии, а спустя некоторое время посланные его женой люди перевозят тело хозяина и, наверное, остатки бывшего при нем имущества. «Не с ними ли и были прихвачены бумаги Липранди, — спрашивает Ю. М. Курочкин, — которые могли оказаться в те дни у А. Н. Карамзина?» И если это было именно так, то поиски нельзя считать завершенными. Бумаги Демидовского частного фонда, рассеянные по разным архивам страны и за границей, изучены до сих пор лишь поверхностно. И потому давний пушкинский вопрос: «Где и что Липранди?» — остается и для наших современников вопросом, хотя речь теперь идет лишь о бумагах загадочного Сильвио.