Стихи из альбома уральской красавицы
Благо я не принадлежу к нашим писателям 18-го века, — размышлял Пушкин в послании к Вяземскому весной 1824 года, — я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола». Это было правдой, но вернее сказать — полуправдой. Поэт оставил немало замечательных стихов, вписанных им в альбомы красавиц. Бережно хранила свой альбом с пушкинскими стихами и уральская поэтесса, жена наказного атамана Оренбургского казачьего войска Екатерина Тимашева, урожденная Загряжская. Она происходила из того же рода, что и жена поэта Наталья Гончарова. Но Тимашева была старше, познакомилась с Пушкиным гораздо раньше.
Спустя два с половиной года после послания к Вяземскому поэт уже забыл о своем признании. Да и трудно было сдержать слово молодому Пушкину, вырвавшемуся из Михайловского заточения. В Москве (наверное, не без содействия того же Вяземского) он встретился с красивой и образованной, увлекающейся поэзией, пробующей свое перо Екатериной Тимашевой. 20 октября 1826 года Пушкин написал ей в альбом стихи, начинающиеся строкой: <Я видел вас, я их читал...».
Но прежде чем коснуться истории автографа, выясним важные детали, без которых трудно понять истинный смысл некоторых пушкинских строк. Поможет нам в этом друг поэта библиограф С. Д. Полторапкин, а вернее — часть его обширного архива. Для начала прочтем маленький отрывок из воспоминаний Сергея Дмитриевича: А. Вяземского, жившего тогда в Чернышевском переулке, в своем доме. Он сообщил мне стихи к «Запретной Розе», написанные им к одной из племянниц Е. А. Тимашевой. Восхищенный ими, я тотчас же попросил у него позволения тиснуть их в «Московском телеграфе», которого он был деятельным сотрудником, и, получив оное, отвез стихи к Полевому, который и напечатал их в своем журнале». Это действительно произошло в марте: стихи за подписью «В» были помещены в журнале номер шесть, часть восьмая, отделение второе, страница третья. У стихов Вяземского не было, так сказать, официального посвящения, кроме аллегорического заголовка «Запретной Розе».
Стихи не просто о любви, а, скорее, о любовной трагедии. Сам Вяземский не отдавал их в печать и вряд ли считал святочными. Издатели скрыли имя автора под единственной буквой, думается, тоже далеко не случайно. Ведь племянница Тимашевой — это юная московская красавица Елизавета Киндякова, выданная насильно за нелюбимого и старого князя И. А. Лобанова-Ростовского. Будь эзопов язык стиха другим, не миновать бы Вяземскому вызова на дуэль. Именно поэтому, рассказывая уже в 1862 году историю создания стихотворения Вяземского, Сергей Дмитриевич не рискнул указать, какой из племянниц Тимашевой-Загряжской оно посвящалось. Умолчал и о многом другом. В московской газете «Наше время» появилось даже письмо-реплика некоего «Гр.. Кн.» с просьбой к Полторацкому: «Может быть, указавши на «запретную розу», он сообщит: кто трудолюбивая «пчела» и кто негодный «шмель», упоминаемые в стихах князя Вяземского». Увы, открыто сообщать в печати такие подробности было еще невозможно! Названные эзоповским языком герои стихотворения Вяземского были известны лишь узкому кругу людей. Были известны они, кроме Полторацкого, Тимашевым и Загряжским. Были известны и Пушкину, вызванному осенью 1826 года в Москву из Михайловской ссылки. Строки Вяземского о Запретной Розе и подсказали Пушкину поэтический ход для мадригала, адресованного уже самой Екатерине Тимашевой.
Конечно, Екатерина Александровна не была в столь трагическом положении, как ее молоденькая родственница, в конце концов добившаяся развода с мужем. Зато Тимашева старше Пушкина лишь на год и не менее красива, чем неразумная племянница. В семнадцать лет Екатерина вышла замуж за лейб-гвардии ротмистра Егора Тимашева, когда тот служил в уланском полку в Дорогобуже. Храбрый офицер, участник кампании 1812 года, он потом относительно редко показывался с женой в Москве или Петербурге. Большая часть их жизни прошла и Оренбургском крае, на родине Тимашевых, где они владели обширными землями. Но душой Тимашева рвалась в Москву и Петербург. Ей не хватало общества людей, влюбленных в литературу. И встреча с Пушкиным навсегда осталась в ее сердце. Заметил ее и поэт. «Несколько времени спустя, — вспоминал Полторацкий, — а именно 20-го октября того же, 1826 года Пушкин написал свое послание к Тимашевой...» Послание ходило в копиях, попадало в чужие альбомы, переписывалось снова и снова вместе со стихами Вяземского о Запретной Розе. Эти два стихотворения, как отмечал еще Полторацкий, должны быть неразлучны.
Правда, частые копии искажали как одно, так и другое стихотворение. В них появлялись пропуски, постепенно изменялись слова и даже рифмы. В искаженном виде стихи попадали в печать. Чтобы очистить их от ненужных наслоений, понадобился подлинный пушкинский текст. Но он по-прежнему хранился в альбоме Тимашевой где-то за Каменным поясом. Как же быть? Списаться с еще здравствующей героиней пушкинских строк (она умерла в 1881 году), попросить доставить альбом снова в Москву? В 1862 году за это дело и взялся С Д. Полторацкий. Как он сам признался, в октябре представился «неоцененный случай восстановить настоящий текст стихотворения Пушкина к Е. А. Тимашевой искаженный во всех изданиях». И снова вопрос: как исправить его на практике? Ждать нового выпуска произведений поэта? Вряд ли это разумно. И Полторацкий решил немедленно познакомить почитателей Пушкина со своей находкой. 24 октября он напечатал в газете «Наше время» подлинный текст стихотворения Пушкина к уральской красавице вместе со своими пояснениями: «Подлинник этого стихотворения, написанного рукою Пушкина в Москве 20-го октября 1826 года, сообщен мне вчера Екатериною Александровною Тимашевой, урожденною Загряжскою, с позволением напечатать его. Поспешаю тем более это исполнить, что текст стихотворения Пушкина, напечатанный пять раз, появился во всех изданиях в искаженном виде и даже с примесью бессмыслицы в последнем стихе. Сверх того, к нему не сделано надлежащих объяснений, без которых выражение «Запретной Розы» в девятом стихе невразумительно и не имеет никакого значения».
Ответные стихи Екатерины Тимашевой, конечно, не сравнишь с пушкинскими, хотя поэт и считал их «прелестными». Они написаны экспромтом. Не делала такого сравнения и сама красавица. Скорее всего это она себя называет «невдохновенным» певцом с поэмой без конца. Но стихи интересны тем, что написаны по горячим следам встреч с поэтом, довольно точно передают детали разговоров, их интонацию, политическую окраску. В стихах Тимашевой видное место заняли горькие строки о невинно погибших друзьях поэта — декабристах. Тимашева сумела верно уловить, что больше всего тревожило тогда поэта. Она стремилась проникнуть в духовный мир поэта, строй его мыслей. Даже известное пушкинское выражение «минутные друзья» здесь перекликается с близкими по смыслу образами Тимашевой: минутный учитель, минутный гость. И тут же напоминание о недавней ссылке поэта и его новой поездке в Михайловское: «...в своем углу один сидит...» Выходит, Тимашева знала и эту деталь. Стихи Екатерины Тимашевой — своеобразный источник сведений о поэте той поры. Сохранились они вместе с другими бумагами Полторацкого в рукописном отделе Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. По всей видимости, библиограф собирал их для будущих публикаций. Кроме «Послания к учителю», уцелела рукопись Тимашевой и с более конкретным посвящением — «К портрету Пушкина».
Как видим, стихи носят гражданственный характер. Тимашева стремилась понять своего «минутного» учителя и гостя именно с этой стороны, что и делает ей честь. Попав снова в объятия уцелевших друзей, нечаянно обласканный новым царем, поэт живет еще прежними чувствами и не знает, какое испытание готовит опять свет для его мятежной души. Тревожное возбуждение, незнание поэтом своего завтрашнего дня передает Тимашева в стихах. Будучи замужней женщиной, хозяйка альбома Китти, как называла она себя в письмах на французском, не может превратить его в девичий, сделать тайной для всех. Приведенные выше стихи имеют вполне четкое посвящение. Но вот на одной из страниц ее рукописи, вслед за стихами о поэте, сохранились четыре строки, начертанные другим, более остро заточенным пером, хотя и тем же почерком. Это строки о любви, вернее, их черновые, торопливые наброски.
Строки эти написаны 25 октября 1826 года. У них нет посвящения. Но дата, которой помечены, говорит о многом. Стихи набросаны во время встреч с поэтом или вскоре после них. И теперь есть основания сказать, что Тимашева отвечала на стихи Пушкина не тодько стихами, но и любовью. Уехав ненадолго из Москвы в деревню, Пушкин спрашивал в дружеском письме к Вяземскому: «Что Запретная Роза? что Тимашева? как жаль, что я не успел с нею завести благородную интригу, но и это не ушло». В те дни Пушкин, конечно, не знал про строчки признания, начертанные Екатериной Тимашевой в своем альбоме. Встретился ли поэт с наперсницей Запретной Розы в Москве еще раз? Достоверных сведений не сохранилось. А в Оренбурге 1833 года, во время уральского путешествия? И это пока неизвестно. Скорее всего, что нет.
Писали о Екатерине Тимашевой как одном из адресатов любовной лирики Пушкина будто бы и немало. Правда, не всегда вполне достоверно, не всегда по верным источникам. А потому вымысел порой брал верх. Но обидней другое: стихи Пушкина к ней, списанные с оригинала Полторацким более ста лет назад, до сих пор иногда переиздаются в искаженном виде. Вместо аллегорического имени героини — Запретная Роза, печатается просто «запретная роза». Это и есть та бессмыслица, на которую ополчался еще Сергей Дмитриевич. Уцелел ряд других искажений. «Помещать варианты, — писал Полторацкий, — дело полезное и в некоторых случаях необходимое. Но при этом должно быть соблюдено то условие, чтобы варианты находились или в разных рукописях самого поэтаг или в различных изданиях его сочинений, сделанных им самим. Относительно вышеприведенного стихотворения ничего подобного не было. Рукописи другой не нашлось, исключая одной подлинной, имеющейся у Е. А. Тимашевой».
И Сергей Дмитриевич делал вполне логический вывод: «...все варианты, приведенные к пушкинскому стихотворению разными издателями, не что иное, как произвол и игра чужого воображения». Нет никаких следов, чтобы Пушкин делал приводимые варианты, «особливо те, в которых проявляются замеченные бессмыслицы». Но радость по поводу того, что отыскался настоящий, подлинный текст пушкинского мадригала, была, как видим, преждевременной. Ни тогда, ни в более позднее время все искажения исправить не удалось.