Ремарка о Сперанском

Из законов российских, относящихся к петровской эпохе, поэт тогда делал выписки для нового труда. Ну, а «первое время» царствования Александра, время наивысшего взлета Сперанского, было полно либеральных вожделений и разных загадок. О крахе былых политических идеалов напоминает и занесенное в дневник имя «покорителя Кавказа» Ермолова. Кстати, Сперанского и Ермолова декабристы в случае победы восстания прочили во временное правительство. Пушкин по дороге в Арзрум, специально сделав «орловский крюк», посетил опального генерала. Ненужными царю и тогдашнему «обществу» оказались как раз наиболее значительные и интересные лица. Желая постичь истинные причины взлета и падения таких людей, Пушкин стремился проникнуть в их психологию.

Александровская эпоха и впрямь была переменчива. У современников сложилось впечатление, будто четверть века правил Россией не один царь, а попеременно два. Пушкин не был исключением: с одной стороны, он отмечал «дней Александровых прекрасное начало», а с другой — давал уничтожающую характеристику императору, как человеку, «нечаянно пригретому» славой, «плешивому щеголю, врагу труда». Думается, и в тот новогодний вечер Пушкин и Сперанский не пощадили императорскую честь.

Сперанский у себя очень любезен. — Я говорил ему о прекрасном начале царствования Александра: Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противоположных этого царствования, как Гении Зла и Блага. Он отвечал комплиментами и советовал мне писать Историю моего времени. Казалось бы, отношение Пушкина к знаменитому реформатору, человеку огромных знаний и большого ума, хотя и высказано в виде комплимента, тем не менее вполне определенно. Но вот пушкинисты находят среди сохранившихся бумаг клочок листа с начертанной поперек основного текста торопливой черновой ремаркой на французском языке: «Сперанский, беспокойный и невежественный попович». Что это? Противоречие во взглядах поэта на одно и то же лицо?

В комментарии к научному изданию пушкинского дневника профессор В. Ф. Саводник в свое время сделал попытку найти некий общий знаменатель между двумя исключающими друг друга характеристиками Сперанского. Но соединить вместе «Гения Блага» российского с «невежественным поповичем» ему не удалось. И чуть не целый трактат по этому поводу профессор заканчивал словами: «Трудно согласовать столь различные суждения об одном и том же лице, относящиеся при этом приблизительно к одному и тому же времени». В конце шестидесятых годов другой пушкинист, Илья Фейнберг, прочтя ту же строчку, воскликнул: «Никакого противоречия у Пушкина нет. Фраза о беспокойном и невежественном поповиче выражает, конечно, не мнение Пушкина, а записанное им мнение зубров-аристократов (вроде графа Ростопчина, изображенного Толстым в «Войне и мире») и характеризует скорее этих аристократов, добившихся в конце концов падения и ссылки Сперанского».

А не внесет ли некую ясность в таинственную фразу сама история ссылки Сперанского, о которой тот рассказывал Пушкину? Не может быть, чтобы весь разговор об изгнании ограничился первоначальным анекдотическим эпизодом? Ведь дело-то было серьезное. Все, что случилось со Сперанским, современники называли «загадочной драмой». Ответить на вопросы поможет архив, обнаруженный среди неразобранных до последнего времени бумаг филиала рукописного отдела Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде — в Доме Плеханова. Это собрание писем оренбургского, а потом пермского архиепископа Аркадия, назначенного на эту должность в пушкинскую эпоху — весной 1831 года. Конечно, сам по себе «пушкинский возраст» архива еще не повод для каких-то надежд. Но неожиданно открывшаяся деталь заставила отнестись к бумагам пермского «пастыря» более внимательно. Аркадий оказался не только земляком Сперанского, но и человеком, находившимся с ним в родственных отношениях. Родной брат пермского архиепископа Михаил Федорович Третьяков был женат на младшей сестре Сперанского, Марфе Михайловне, проживавшей в селе Черкутине Владимирской губернии. Вот это обстоятельство и меняло отношение к разобранному лишь вчерне архиву. Развяжем покрытые пылью веков картоны и осторожно перелистаем страницы давних посланий. В подобранных по годам письмах нет-нет да и мелькнет имя государственного секретаря Сперанского, в том числе строки о загадочной ссылке, заинтересовавшей Пушкина.

Сосланный сперва в Нижний Новгород, отставной статс-секретарь вскоре был переведен в Пермь с предписанием, чтобы жил изгнанник «под строгим присмотром». Но поскольку Сперанский был первым политическим узником Перми, то никто толком не знал, как следует обращаться с таковыми лицами. Не было надлежащей практики и у нового губернатора Гермеса, который не прочь был понимать строгий присмотр как нечто вроде ареста. Явно не предполагая подобной ситуации, Сперанский в первые дни, пока местные власти ломали головы над смыслом монаршего повеления, сделал несколько визитов к пермякам, известным по прежним связям или рекомендациям друзей. И что же? Ни один ответный визит ему не был нанесен. Это сразу же насторожило изгнанника. Но было уже поздно. Губернатор Гермес принял решение...

Когда Сперанский поселился во втором этаже дома, выходившего окнами на так называемый Коэий загон — старинный сквер на берегу Камы, в передней ссыльного стали дневалить будочники с алебардами. На вопрос, к чему весь этот маскарад, губернаторша с гордостью отвечала:
— А так себе! Пускай временщик при виде солдата поймет, что роль его кончена!