Пушкинские строки

Пушкинские строки заведомо не предназначались для печати. Значит, и отметки эти делались «венценосным цензором» не для автора, а скорее всего — для собственного осмысливания прочитанного. Остановимся на некоторых из них. Первая часть замечаний касается тех мест, где Пушкин, говоря о храбрости, старается отличить ее от жестокости, противопоставить их друг другу. «Бедный Харлов, накануне взятия крепости, был пьян; но я не решился того сказать из уважения его храбрости и прекрасной смерти». В другом месте карандашом отчерчен абзац, начинающийся со слов: «Кар был пред сим употреблен в делах, требовавших твердости, и даже жестокости (что еще не предполагает храбрости, и Кар это доказал)». Жестокость в характере генерала-карателя Кара не помешала ему стать явным трусом и под предлогом болезни сбежать с театра военных действий против Пугачева в свое имение. Абзац завершают слова: «Сей человек, пожертвовавший честью для своей безопасности, нашел, однако ж, смерть насильственную: он был убит своими крестьянами, выведенными из терпения его жестокостью».

Приводя примеры из российской истории восемнадцатого века, Пушкин ясно давал понять, что жестокость в характере любого человека — поистине роковая черта и для самой личности и для общества в целом. Жестокость, утверждал поэт, бесплодна и разрушительна! Жестокость же людей, властью облеченных, особенно нетерпима, так как печально сказывается на судьбе других и часто очень дурно влияет на ход политических событий. Именно в этом русле размышлений лежит еще одно из мест пушкинского текста, отмеченное все тем же черным карандашом: «Казни, произведенные в Башкирии генералом князем Урусовым, невероятны. Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений! «Остальных человек до тысячи простили, отрезав им носы и уши». Многие из сих прощенных должны были быть живы во время Пугачевского бунта». Поэт хотел сказать, что истинными виновниками восстания были не казаки и крестьяне, как официально проповедовалось, а правительство и дворяне, которые тяжелым гнетом, невероятной жестокостью сделали их жизнь невыносимой.

Правительство, по мысли Пушкина, само создавало себе врагов. И оно же беспощадно расправлялось с ними. Четкое сознание этого, причем в более открытых выражениях, еще раньше Пушкин высказал Ермолову, когда речь зашла об исторических трудах Карамзина. Читая их, поэт был поражен детским, наивным удивлением, с каким тот описывал казни, совершенные Грозным, как будто для государей это не есть дело весьма обыкновенное. В другой записи это же суждение Пушкина звучит еще резче: «Говоря о зверствах Иоанна Грозного, он так ужасается, так удивляется, как будто такие дела и поныне не составляют самого обыкновенного занятия наших царей».

Замечания Пушкина о Пугачевском восстании изложены таким образом, что лишь примерами относятся к эпохе народной войны или ее кануну, А идейным острием они направлены против самодержавного правительства, с тех пор ничуть не изменившего своей природы. И, думается, правы исследователи, которые принимают отчеркивания черным карандашом за царские. Слишком уж точно уловил .адресат обрисованную поэтом нравственную и классовую суть «самовластья». Отсюда логическая ниточка к пониманию того, почему Пушкин свою эпоху называл не иначе, как «жестоким веком». Найденная рукопись интересна и еще одной подробностью, не известной ранее по копиям. Оказывается, замечания были написаны Пушкиным не сразу. Последние два абзаца дополнены немного позднее и к тому же другими чернилами. Эти абзацы тоже отчеркнуты в рукописи черным карандашом. Стремясь воздействовать на царя, сообщая важные мысли о причинах Пугачевского восстания, поэт пишет в заключающих рукопись строках о необходимости облегчить положение народных масс и провести реформы: «Пугачевский бунт доказал правительству необходимость многих, перемен...»

Была надобность в переменах и для современной Пушкину эпохи. Все громче раздавались голоса противников крепостного права, сторонников других реформ, на которые Николай I, однако, не решился. Тем не менее Пушкин смело и честно исполнил свой долг, как он сам писал, «для успокоения исторической моей совести». Нет нужды говорить о важности пушкинской рукописи, пролежавшей 136 лет в потемках старинной папки. «Литературные мелочи»? Эти слова Миллер набросал на картоне скорее лишь для маскировки. Кто-кто, а он должен был понимать политическое значение секретной рукописи. И он, бесспорно, понимал и ценил... И побаивался своего клада. Ведь рукопись таила в себе опасность для каждого, кто преждевременно и открыто стал бы ее пропагандировать. Недаром первая попытка напечатать «Замечания о бунте» без указания места хранения была сделана лишь после смерти Бенкендорфа и увольнения Миллера с прежней должности.

Спрашивается, как вообще попала в частные руки адресованная лично государю секретная рукопись? На двойном листе бумаги, в которую вложены пушкинские страницы, рукою Миллера сделана надпись: «Примечания к истории Пугачевского бунта, написанные А. С. Пушкиным. (Они не предназначались для печати, а были представлены государю.) На семнадцати страницах. На первый взгляд, нет причин подвергать сомнениям эту легенду. И все же много в ней еще непонятного. Возврати тогда царь Пушкину любую другую рукопись, поэт мог бы подарить ее своему поклоннику и тоже бывшему лицеисту Миллеру. Но все дело в том, что рукопись была не совсем обычная. Царю, да и шефу жандармов не очень-то выгодно было выпускать на волю столь острую политически статью. Логичнее всего было бы передать ее в архив III отделения. Кстати, так они и поступили с более ранней рукописью Пушкина «О народном воспитании», тоже не предназначавшейся для печати. Она была читана императором и, хотя являлась более умеренной, тем не менее осталась под жандармским присмотром.