Письма Иннокентия о Пушкине

С историей уральской ссылки государственного деятеля и реформатора М. Сперанского связаны не только записи А. Пушкина в дневнике. Подробности биографии статс-секретаря Российской империи дают ниточку для нового литературного поиска, ведут к возможным находкам неизученных материалов о поэте. Каких именно?

Во флигеле дома купца Попова на набережной Камы, где находилась первая пермская квартира Сперанского, жил в ту пору член консистории и тоже опальный бывший настоятель Троицкого Истобенского монастыря в Соликамске отец Иннокентий, в миру Я. М. Коровин. Он-то и стал близким другом изгнанника из Петербурга. Иннокентий был человеком добродушным и словоохотливым, его лекциями заслушивались местные семинаристы. Но, самое главное, он не поддерживал ту обструкцию, которой подвергся Сперанский со стороны властей.

При отъезде из Перми в 1814 году, как писал уральский историк А. Дмитриев. Сперанский выказал Иннокентию знаки особенного внимания. Прощаясь за Казанской заставой со всеми, кто провожал его, уже севший в экипаж Сперанский снова вышел из него, взял за руки игумена и сказал: «Прощайте, добрейший отец! Если я буду со эременем счастлив — и вы будете счастливы». И действительно, Соликамский игумен не без помощи Сперанского получил впоследствии сан архимандрита и должность ректора Псковской семинарии. Затем Иннокентий занимал кафедру викарного епископа в Москве и, наконец, место архиепископа на Волыни. Самая любопытная деталь в биографии уральца Иннокентия (Я. М. Коровина) — это, конечно, его ректорство в Пскове. Причем как раз в то самое время, когда по соседству, в селе Михайловском, томился в ссылке Пушкин. Правительство всегда стремилось установить духовный надзор над поэтом. Хотя часто посещавший ссыльного Пушкина в Михайловском Алексей Вульф и не признавал шпиона в лице Ионы, настоятеля Святогорского монастыря, мемуары Ивана Пущина говорят совсем о другом: «Пушкин взглянул в окно, как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею. Заметив его смущение и не подозревая причины, я спросил его: что это значит? Не успел он отвечать, как вошел в комнату низенький, рыжеватый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря».

И когда друзья избавились от нежданного гостя, Пушкин сказал Пущину; «...Я поручен его наблюдению. Что говорить об этом вздоре!» Говоря языком современным, социальная репутация духовенства в глазах людей демократических была в ту пору уже невысокой. Служителям официальной церкви такие люди не всегда доверяли. Но ведь и служители были разные. Летом 1826 года секретный агент III отделения беседовал с Ионой. Игумен дал о поэте хороший отзыв, занеся в свой дневник такие строки: «Сегодня явился ко мне некто, предъявил секретную бумагу... а потом взял обратно. Спрашивал — не возмущает ли кто из окрестных помещиков крестьян к неповелеванию и к вольности. Я стал жаловаться на свою братию, и он сказал, что это не по его ведомству. Еще спрашивал о молодом Пушкине, его поведении, что я слышал и видел. На что я ответил, что... ничего плохого о нем не слыхивал. Сам я с братией бываю у него на праздниках. Живет одиноко, как красная девка, и ни в чем подозрительном не замечен. Сей некто, кажется, остался мною чем-то недоволен, даже от трапезы отказался».

Знали ссыльного Пушкина и псковские пастыри чином повыше. «Я из Пскова написал тебе было уморительное письмо, — признавался Пушкин в послании Вяземскому осенью 1825 года, — да сжег. Тамошний архиерей отец Евгений принял меня как отца Евгения. Губернатор также был весьма милостив; дал мне переправить свои стишки-с. Вот каково!». Пушкин на хитрость отвечал хитростью. История духовного надзора над поэтом до сих пор таит немало белых пятен. Ректор семинарии, как один из псковских пастырей, мог быть заметным лицом в этой игре. Даже независимо от того, какую конкретную роль играл в замыслах правительства отец Иннокентий, он в любом случае был в курсе интересующих нас событий. Если не в момент их свершения (III отделение все окружало тайной), то хотя бы после отъезда Пушкина из «владений дедовских».

Наверное, исходя из таких же предположений, директор Пушкинского литературного музея-заповедника в Михайловском Семен Гейченко прислал однажды письмо пермским архивистам. Его тоже интересовало, не сохранились ли на Урале какие-либо бумаги Иннокентия, несущие на себе следы пушкинской эпохи. К сожалению, таких бумаг в Перми тогда не нашли. Но вот что стало известно совсем недавно. Просматривая сборник печатных трудов, изданных Пермской ученой архивной комиссией в 1901 году, историк Леон Кашихин обнаружил набранное петитом неброское примечание. Член архивной комиссии М. Капустин сообщал, что переписка Иннокентия из Пскова с неким Мышкиным в Перми, а также его записки о Пушкине «вскоре имеют быть переданы в Пермскую ученую архивную комиссию». Однако просмотр всех последующих выпусков сборника не дал никаких результатов. Письма Иннокентия, его записки о Пушкине так и не были напечатаны. Куда они делись? Вопреки обещаниям, не были переданы? Или по каким-то соображениям остались в архиве комиссии? Просмотрена и уцелевшая в Перми часть архива ученой комиссии. И снова никаких следов пермской переписки. Как бы там ни было, но набранные петитом строчки отчасти подтверждают предположение Гейченко: письма и воспоминания Иннокентия о Пушкине существовали. Поиск их надо продолжить не только в Соликамске, Перми и Пскове, но и в Москве, Ленинграде, на Волыни. В истории со Сперанским отец Иннокентий показал себя сторонником униженного и оскорбленного ссыльного. Каково же было его отношение к Михайловскому узнику Пушкину? Какую тайну хранит архив Иннокентия? Чем обогатит он биографию поэта? Ответить на эти и, наверное, многие другие вопросы поможет лишь находка писем и записок Иннокентия о Пушкине. Кроме оригиналов, они могли иметь копии, черновые варианты, краткие или пространные изложения, сделанные другими лицами. А пока что эти страницы Пушкинианы отнесем к числу, возможно, еще восполнимых утрат.