От Перми до Ставриды

Что знал юный Пушкин о Пермском крае? В программе Царскосельского лицея история и география занимали видное место в ряду наук, «питавших» юношей. В музейной экспозиции актового зала лицея, где некогда Пушкина слушал Державин, висит карта того времени. Среди прочих городов на ней обозначены Оханск, Пермь, Соликамск, Чердынь...

На сей древний край не раз обращал свои взоры и взрослый Пушкин. Об этом можно судить по свидетельствам, самого поэта. Каким именно? Прежде всего литературным. Возьмем за основу строки его художественных творений. «Борис Годунов». Сцена в царских палатах. Царь видит своего сына склоненным над «чертежом земли московской». Пушкин вкладывает в уста царевича Феодора своеобразный «географический» монолог, раскрывающий масштабы тогдашнего русского государства.

Стал бы Пушкин описывать эту древнюю, действительно составленную Феодором Годуновым в начале 1600-х годов карту, если бы не видел ее? Уникальная карта, в свое время изданная за границей, а потом еще не раз переизданная, дошла до наших дней. Наверное, была на примете у ученых эта карта и в пушкинские времена. И вот тому доказательство. В мае 1822 года Н. М. Карамзин просил директора Московского архива Иностранной коллегии А. Ф. Малиновского: «Пришлите мне космографию, в которой находится древнейшая карта России времен Годунова». Знали карту и в провинции. Передо мной один из редких экземпляров годуновской карты, некогда хранимый в Перми директором народных училищ А. П. Раменским. Карту впервые отпечатали в 1613 году в Амстердаме, а в 1720 году ее привез в Россию из Болгарии Георгий Раменский, предок пермского педагога. В латинской легенде к карте прямо говорится, что она составлена «по чертежу царевича Феодора Годунова». В междуречье Вычегды и Камы (кстати, Кама на этой карте изображена не в меру короткой) очень ясно различима латинская надпись: «Пермия». Она начертана намного западнее современной Перми, местонахождение которой географы одно время относили к Сибири.

И мы можем полагать, что древняя годуновская карта поэту тоже была известна. Работая над исторической трагедией, Пушкин очень внимательно изучил, как убедимся, этот чертеж. Мало того, он сумел взглянуть на него глазами человека начала XVII столетия. «Пермские дремучие леса» и «Сибирь», по мнению Пушкина, были тогда, при Годуновых, разными понятиями. Каждый великий московский князь, начиная с Ивана Грозного, носил титулы князя пермского и царя сибирского. Эти же титулы среди многих прочих были вырезаны на Большой московской печати. Слово «пермские» в ту далекую пору звучало как синоним слова «пермяцкие». Это были земли более обширные, нежели территория современной поэту Пермской губернии. Отличным было и их расположение.

Не желая модернизировать ушедшую эпоху, Пушкин углубляется в суть исторической географии Урала. Поэтому под «пермскими дремучими лесами» он подразумевает как раз то, что мог иметь в виду царевич Феодор: наиболее лесистую северо-западную часть Урала и прилегающий к нему обширный Вычегодско-Печорский край. С одной стороны эта территория граничила с Уральскими горами, а с другой — с хорошо известной Годуновым их Важской вотчиной на реке Ваге, притоке Северной Двины. Если внимательно присмотреться теперь к годуновской карте, то увидим еще одну особенность. Больше всего населенных мест оказалось как раз вдоль Северной Двины и ее притоков. На Ваге отмечены, пожалуй, даже самые мелкие деревушки и починки. Что это? Наглядное доказательство пристального внимания автора чертежа, а потом и заграничного картографа — к годуновской наследственной вотчине?

Можно считать и так, что косвенно подтверждает: составителем карты мог быть человек, хорошо знавший эти земли, располагавший наиболее точными сведениями о них. Скажем, подробнейшим чертежом. Тогда сей малый чертеж можно было расширить, прибавляя к нему постепенно то земли новгородские и московские, то «пермские дремучие леса» и пространства почти легендарной Сибири. Во всяком случае, все другие земли не нашли столь подробного отражения. А потому годуновскую карту можно считать незавершенной. Особенности географических карт того времени заключались и в том, что масштаб их был не всегда точно выверен, север же располагался не в верхней части листа, как теперь, а, наоборот, — в нижней. Так что пермские (пермяцкие) леса оказались значительно ниже, чуть ли не в самом центре карты. Поэтому царевич, по воле Пушкина, называет раньше Астрахань и Каспийское море, изображенные на его листе выше, чем пермские и сибирские земли.

Казалось бы, и тут все ясно. Но ведь на изданной в Амстердаме годуновской карте «пермские дремучие леса» изображены, увы, не в нижней части листа и даже не в центре, а, скорее, на верхней. Почти как на современных картах. В чем же дело? Феодор Годунов отказался от традиционных приемов современной ему русской картографии или заграничные издатели, готовя чертеж к печати, перелицевали его на ставший потом всеобщим западноевропейский манер, дали зеркальное изображение? Логичнее предположить последнее, что имел в виду, наверное, и Пушкин, описывая устами своих литературных героев столь непростую древнюю карту, в том числе ее пермский фрагмент.

Как видим, многое скрывает за собой «географический» монолог царевича. За ним стоит не только Пушкин-писатель, но и тонкий историк, сумевший глубоко проникнуть в мир географических представлений своих героев и их современников. Нет, недаром еще в первой табеле лицеиста Пушкина, составленной весной 1812 года, его занятия географией и историей были оценены высоко: «Очень хорошие успехи, довольно прилежен. Очень хороших дарований».