Литературный журнал Современник

У Дурова хранился рисунок Пушкина, изображающий «двух поединщиков», с загадочной авторской надписью: «Смерть Пушкина». В последний раз этот рисунок современники видели у Дурова в Кунгуре, где он жил на склоне лет. Но если Надежда Дурова привлекла внимание Пушкина своим героическим прошлым, дерзостью и смелостью, незаурядным литературным дарованием, то чем было памятно поэту «старое, любезное знакомство» с ее младшим братом? Ответ на столь закономерный вопрос дал сам поэт: «Брат в своем роде не уступает в странности сестре». В какой же именно странности, и почему она также показалась ему достойной внимания? В наброске-портрете Василия Дурова Пушкин писал: «Я познакомился с ним на Кавказе в 1829 г., возвращаясь из Арзрума. Он лечился от какой-то удивительной болезни, вроде каталепсии, и играл с утра до ночи в карты. Наконец он проигрался, и я довез его до Москвы в моей коляске».

Михаил Пущин несколько иначе передает обстоятельства знакомства поэта с Дуровым: «Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина; забота его был постоянная заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним». По дороге в Москву, не совсем чисто играя в карты, Дуров выиграл у Пушкина пять тысяч рублей. Чтобы вернуть карточный долг, поэт вынужден был занять деньги у наказного атамана и рассчитаться с Дуровым. Но все это не помешало Пушкину увидеть в Дурове характерный тип, заинтересовавший его как литератора. И Пушкин сделал наброски к самобытному портрету, схватывая отдельные сильно поразившие его черты отставного ротмистра Василия Дурова.

«Дуров, — отмечал Пушкин, — помешан был на одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч рублей. Всевозможные способы достать их были им придуманы и передуманы. Иногда ночью в дороге он будил меня вопросом: «Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?» Однажды сказал я ему, что на его месте, если уж сто тысяч были необходимы для моего спокойствия и благополучия, то я бы их украл. «Я об этом думал», отвечал мне Дуров. — Ну что же? — «Мудрено; не у всякого в кармане можно найти сто тысяч, а зарезать или обокрасть человека за безделицу не хочу: у меня есть совесть». — Ну, так украдьте полковую казну. — «Я об этом думал». — Что же? — «Это можно бы сделать летом, когда полк в лагери, а фура с казною стоит у палатки полкового командира. Можно накинуть на дышло длинную веревку и припречь издали лошадь, а там на ней и ускакать; часовой, увидя, что фура скачет без лошади, вероятно испугается и не будет знать, что делать; в двух или трех верстах можно будет разбить фуру, а с казною бежать. Но тут много также неудобства. Не знаете ли вы иного способа?» — Просите денег у государя. — «Я об этом думал. — Что же? — «Я даже и просил». — ...Вы бы обратились к Ротшильду. — «Я об этом думал»...

Самые нелепые варианты оказались уже передуманы Дуровым. Последний прожект сарапульско-го городничего был выманить деньги у англичан, «подстрекнув» их честолюбие. Изложив этот прожект, не уступавший в странности всем предыдущим, Пушкин пояснил: «Дуров просил меня похлопотать об этом в Петербурге через английского посланника, а свой проект высказал мне не иначе, как взяв с меня честное слово не воспользоваться им». Пушкин невольно увлекся портретом Василия Дурова, придал ему не только юмористические, но и явно сатирические тона. Страсть его к женщинам была также очень замечательна. Бывши городничим в Елабуге влюбился он в одну рыжую бабу, осужденную к кнуту, в ту самую минуту, как она была уже привязана к столбу, а он по должности своей присутствовал при ее казни. Он шепнул палачу, чтоб он ее поберег и не трогал прелестей, белых и жирных, что и было исполнено; после чего Дуров жил несколько дней с прекрасной каторжницей.

Всеволожские снова торопились в Москву и Петербург. Через три года Никита встретится с Пушкиным при свете сработанной в Пожве зеленой лампы, и, может быть, поэт услышит рассказ о пленных французах. А спустя еще двенадцать лет этот рассказ может повторить Пушкину сын сарапульского городничего, уже сам к тому времени занявший отцовское место. Социально острый, психологически уродливый тип городничего рождался не сразу, не на пустом месте. Наследство родовое, помещичье переплеталось с чиновничьими привычками и традициями. Нередко эти традиции «взаимообогащались» и от поколения к поколению развивались самым странным образом. Наверное, прав был литературовед Илья Фейнберг, который отмечал, что посвященные Дурову пушкинские страницы «имеют значение более важное, чем кажется на первый взгляд». Они заслуживают глубокого изучения как образцы, в которых проявились прозорливость поэта, гениальное реалистическое мастерство Пушкина-портретиста. Кроме того, пушкинские страницы о Дурове подтверждают признание Гоголя: это Пушкин дал ему сюжеты для «Ревизора» и «Мертвых душ». И, думается, не просто голые сюжеты, но и штрихи к отдельным портретам, характерам. Ведь без этого не было бы и самих сюжетов или они были бы абстракцией, что не в духе людей с образным художественным мышлением. Оно непременно должно было сказаться еще при передаче сюжетов.

Помните, в гоголевской поэме есть мало чем приметная сцена. Мужики у трактира как бы между прочим рассматривают колесо чичиковской коляски: доедет или не доедет до Казани? Случайный разговор? А может, намек внимательному читателю? Все места действия героев поэмы нельзя указать, но на направление, в котором следует искать хоть одного из них, можно и намекнуть. Казань — это ведь и направление Сарапула, Кунгура.... Где-то там и после выхода в свет «Мертвых душ» еще коротал свои годы Дуров-Ноздрев. В любом случае Гоголь не мог прочесть в печати застольные рассказы Пушкина, опубликованные после смерти обоих литераторов. Зато он мог слышать их в узком кругу, из уст самого поэта, вместе с ним смеяться над сарапульским городничим. А если бы знал его отца, то над двумя городничими сразу!