И встретил нас Куницын...

Едва стали подсыхать весенние дороги, меня неудержимо потянуло в поселок Ильинский. Каждый день я подходил к карте и смотрел на маленький кружочек, нарисованный у места впадения реки Обвы в Каму.
— Погоди чуть, — говорили мне друзья, — разобьют волны скопище льда на Камском водохранилище, и помчишься «Метеором». Одно удовольствие!.. Конечно, они не знали, почему тянуло меня туда. Скажи сразу — не поверят. Несколько строк, занесенных в записную книжку, не давали покоя.

А началось с незаметной копии письма 1838 года из Петербурга Василию Волегову, управляющему строгановским имением в селе Ильинском, ныне поселке. Копия встретилась мне в Государственном архиве Пермской области. Говорилось в послании о Делах хозяйственных: как разрешить затянувшийся спор с соседями о заводских лесах. Тут же ссылки на статьи закона. Словом, обыкновенная скучная инструкция. Но зато подпись заставила призадуматься. Каллиграфическим почерком внизу было выведено: «Действительный статский советник и кавалер А. Куницын». Первая мысль была такая: «Петербург, Куницын... Не Александр ли, не Петрович ли? Учитель Пушкина в Царскосельском лицее...» Но тут же и прогонял от себя эту мысль: «Мало ли было на свете Куницыных, в том числе советников и кавалеров? Наверное, просто какой-нибудь стряпчий по хозяйским делам графа Строганова».

Подошел научный сотрудник архива Леон Сергеевич Кашихин, покачал головой:
— Как знать, как знать!..
— Вам такие документы не встречались?
— Нет, как будто не попадались.
— А попадись они вам?
— Не прошел бы мимо. Куницын, конечно, фигура! Помните, как там у Пушкина: «И встретил нас Куницын... приветствием средь царственных гостей»...
— Да, кажется, так. Но все-таки?
— Ищите!..

Легко лишь говорить — ищите. А на деле? О Куницыне до сих пор написано до удивительного мало. И все-таки кое-что нашлось. Но это «кое-что» сразу же насторожило. В журнальной статье московского профессора-юриста Н. Я. Куприца сообщалось, что учителю Пушкина пришлось «стать поверенным богача графа Шереметьева». Ежели так, то Куницын вряд ли имел отношение к Уралу. Владения Шереметьева не уступали строгановским, но располагались в иных краях России. Выручил на первых порах очерский краевед Филипп Михайлович Малков. Был он по профессии учителем математики и физики, еще до революции защитил магистерскую диссертацию по одному из этих предметов. Но больше всего на свете, пожалуй, любил историю и стихи Пушкина. Успел он встретиться с бывшими служащими строгановских имений. Встретиться и вволю наговориться. В давней записи моей беседы с Малковым, состоявшейся четверть века назад, сохранилась пометка: не у Шереметьевых, а у Строгановых служил опальный лицейский профессор Куницын.

Уже ниточка! Но кто же все-таки прав: столичный профессор или провинциальный краевед? Надо бы действительно проверить. В Перми лишь часть архива Волеговых. Письмо Куницына, если оно только его, здесь представлено в копии. Выходит, где-то есть и подлинник. Может, даже не одного письма. Но где? Логика подсказывала: скорее всего в Ильинском. Ведь именно туда они адресовались. ...Машина то взлетала на солнечный пригорок, то снова спускалась вниз, разбрызгивая остатки талой воды в старой колее. За окошками проплывали пустынные поля, едва тронутые зеленым пухом перелески. В кабине «газика» я еще раз перелистывал записную книжку, чтобы освежить в памяти события полуторавековой давности.

Среди своих наставников лицеист Пушкин и его товарищи непременно выделяли молодого профессора нравственных и политических наук Александра Петровича Куницына. Красноречивый и образованный, он держался независимо. Необычайно широк был спектр знаний, которыми владел профессор. Логика и психология сменялись политической экономией и финансами, а потом шли специальные курсы: право римское и публичное русское, право естественное и гражданское, право народное и частное... Именно то, что преподавал Куницын, и превращало беззаботных недорослей в юных граждан.

Будущие «столпы отечества» — а для их воспитания и создавался лицей — должны были разбираться во всех тонкостях юриспруденции, глубоко осознавать такие явления, как общество и формы государственности, отношения между народами и правительствами, роль тех и других в выборе образа правления, установлении законов. Что и говорить, непростые предметы избрал профессор для провозглашения вольнолюбивых идей. Да еще где? В стенах самим царем учрежденного лицея.

Но пока.было доброе время — «дней Александровых прекрасное начало», и профессору-вольнодумцу сходили безнаказанно его речи в защиту свободы, а слово «рабство» звучало не только в историческом плане. Пушкин занимался в классе Куницына. Еще в юности у поэта были заложены начала высокой гражданственности.

О воспитании какого пламени идет речь? О пламени гражданственности, свободомыслия. Декабрист В. И. Штейнгель в послании к Николаю I писал в январе 1826 года: «...Высшее заведение для образования юношества, Царскосельский лицей, дал несколько выпусков. Оказались таланты в словесности; но свободомышление, внушенное в высочайшей степени, поставило их в совершенную противоположность со всем тем, что они должны были встретить в отечестве, при вступлении в свет...» И далее: «Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышавшими свободою». Уже после окончания Пушкиным курса наук Куницын попал в опалу и был уволен от должности в лицее, а потом — и в Петербургском университете. Причиной гонения стала изданная им книга «Право естественное». Передовые люди того времени считали, что она отличалась глубиной убежденности, строгостью и силой логической мысли, выработанной под влиянием Канта и Руссо. Иначе оценивали книгу реакционеры. Они увидели в сочинении средство, ниспровергающее «истины христианства», все семейственные и государственные связи.

Что же напугало блюстителей законности? Вольнолюбивые суждения Куницына, доказательства зла любого тиранства. «Властитель общества, как ограниченный, так и неограниченный, — проповедовал профессор, — обязывается наблюдать: права членов, права самого общества и условия и коренные законы, содержащиеся в договоре соединения и в договоре подданства. Употребление власти общественной без всякого ограничения есть тиранство, и кто оное производит, есть тиран...».