До дней гонения

Но еще до черных дней гонения судьба свела Куницына с самобытным человеком, «молодым другом» Александра I — графом Павлом Строгановым. Да, с тем самым владельцем пермских лесов, земель и заводов. Граф получил в юности прекрасное . заграничное образование. В дни Великой французской революции он оказался в Париже, посещал там якобинский народный клуб. По словам Пушкина, это было незабываемое время: «Оковы падали. Закон, на вольность опершись, провозгласил равенство...».

Как ни хмурился старый граф Строганов, ничем он не мог отвлечь сына от мысли облегчить участь своих подданных. Каким образом? Учреждением собственных законов, более демократичных и справедливых. Павел был настроен романтически, как и Ленский в «Евгении Онегине». Если первый привез «вольнолюбивые мечты» из Франции, то второй — из Германии. У Куницына и Ленского, заметим, были тоже родственные («геттингенские») души. Куницын по своей воле, а литературный герой — по воле Пушкина учились в одном и том же университете в Геттингене, впитывали одни и те же идеи. Не зная профессора Куницына, Пушкин вряд ли дополнил бы образы Ленского и Онегина конкретными «экономическими» деталями.

Павел Строганов с помощью Куницына должен был соединить в себе вольнодумство Ленского и практичность Онегина. Но как это сделать? Желание большое, а выбор средств невелик. В арсенале русского помещика, каким бы якобинцем он ни слыл, какой бы заграничный университет ни кончал, под рукой тогда были лишь два основных способа хозяйствования: барщина и оброк. Даже юные лицеисты, восхищаясь вольнолюбием Куницына, изредка подтрунивали над ним, когда речь заходила об экономических рецептах профессора. В свой дневник за декабрь 1815 года юный Пушкин внес куплеты, сочиненные лицеистами на наставников.

Что это, как не живой отклик лицеистов на предмет занятий, а отчасти — и на образ мышления Куницына? Так и кажется, что «третий способ», как и два первых, не раз обсуждался в классе профессора. Не исключались их вариации и после, когда Куницын стал «непременным консультантом» у Строгановых, отчасти автором вотчинного «Экономического устава», других рекомендаций. ротив императора Наполеона — «узурпатора» республиканской вольности, делами обширного имения на Урале заправляла его жена Софья, урожденная княгиня Голицына, на редкость энергичная и волевая женщина. Софья, считали современники, обладала мужским складом ума. Но будет, пожалуй, еще точнее заметить, что графиня сумела воспользоваться поистине незаурядными мужскими умами. После многократных переделок, исправлений и дополнений графиня Строганова прислала из Петербурга в уральскую вотчинную контору в селе Ильинском «Положение об управлении Пермским имением». В нем слышались отзвуки идей профессора Куницына. Первоначальные философские вставки были взяты из французских записей Павла Строганова, оставшихся после его смерти. «Положение» еще в черновике внимательно читал и вносил в него поправки знаменитый реформатор Михаил Сперанский.

Казалось бы, все было сделано в высшей степени совершенно и логично. Но с какой точки зрения? С точки зрения барина-якобинца. Хотя и якобинца, но все-таки барина. В строгановских имениях вводились выборные начала в сельских обществах и так называемых словесных судах. В то же время управление, суд и расправа всецело находились в руках графини. Крестьяне мастеровые, естественно, были устранены от участия в выработке строгановского законодательства. Да и конечная цель нововведений была ясна: извлекать барыши наиболее совершенными способами. Примечательна в этом отношении статья, касающаяся приказчиков, управляющих и лесничих. Статья поощряла их на постоянное приумножение хозяйских барышей. В случае изобретения нового средства извлечения доходов удачливым авторам в течение пяти лет полагалась десятая часть от дополнительной прибыли. Таким образом, создавалось государство в государстве: довольно замкнутая, отчасти сама себя совершенствующая хозяйственная система.

...Поселок Ильинский открылся издали, еще за Обвой. Пока машина катилась вниз по пологому длинному спуску к реке, поселок был как на ладони. Переехали плотину — и мы на извилистых, но широких улицах. Останавливаемся возле старинного особняка с колоннами. Здесь-то и располагалась некогда вотчинная контора Строгановых. Теперь в этих стенах Ильинский районный краеведческий музей. Директор музея Олег Кутин, высокий улыбчивый юноша, говорит торопливо:
— Думал, не проберетесь. Но раз приехали, поделимся всем, чем богаты.
Для богатств здесь отведена подклеть строгановского особняка. Пыльные чучела уральской фауны и образцы местной флоры меня мало интересовали. А вот старинные рукописи музейного запасника словно притягивали к себе.
— Самых древних давно нет, — пояснил Олег. — Их еще в двадцатые годы историк Введенский вывез на двадцати шести санях в Москву, в архив древних актов. По отчетным данным, бумаг было двести семьдесят три пуда. Во всяком случае, именно за эти пуды и заплатили ильинским возчикам. А вот рукописи девятнадцатого века никому тогда не приглянулись.
— Это хорошо или плохо?
— Думаю, что очень плохо. Крохи остались теперь от них. Пудов этак шесть.
— Но войны ведь здесь не было?
— А частые реорганизации? Это еще страшнее.

То закроют наш музей, то откроют. Сколько раз так было. Вот и теперь под каждый Новый год ждешь если не закрытия, то сокращения штата...
Однако и оставшиеся здесь «шесть пудов истории» — не шутка. Надо съесть не один пуд соли, чтобы до конца в них разобраться.
— Лично меня они меньше волнуют, — признается Олег. — Мне больше по душе археологические раскопки.