Что подсказали потомки Перовских

Сведения противоречивые. Некоторые историки полагают, что Василий Алексеевич Перовский сам уничтожил свой архив. В то же время мне известно: еще в прошлом веке 346 писем бывшего оренбургского губернатора, знакомца Пушкина, каким-то образом оказались в Петербургской императорской библиотеке. Не знаю, сохранились ли они. Остатки личного архива Василия Львовича, брата Софьи Львовны Перовской, недавно переданы в Государственный Исторический музей в Москве.

Итак, названы два адреса. Начал с «остатков». В последнем письме Софьи Львовны Перовской прочел я строки, поразившие меня высотою нравственного духа и мужеством: «Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения, поступать же против них я была не в состоянии, поэтому со спокойной совестью ожидаю все предстоящее мне». Прочтя письмо, зашел еще раз в Пермскую художественную галерею, чтобы постоять у картины И. Макарова, на которой запечатлены две прежде безымянные девочки. Их «опознали» с помощью московских криминалистов. И оказалось, что это малолетние сестры Перовские. Младшая девочка, ровно освещенная солнцем, бездумна и безмятежна. У старшей тонкое личико взволнованно и серьезно. Все обещает в этой девочке личность яркую, неповторимую. Именно такой она и стала. Софья Перовская вошла в историю России видным деятелем «Народной воли». После покушения на Александра II была казнена вместе с товарищами. Удивительное совпадение: наследница пушкинских знакомых, она стала настоящей грозой для нового царя. Подумалось: разве не загадочна эта история, так же как истоки Пугачевского бунта?

Впереди меня ждала «императорская библиотека». Это нынешняя Государственная Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Она вселяла большие надежды. Но сразу попасть туда не удалось. Может быть, и к лучшему. Прежде чем открыть дверь библиотеки, подойти к каталогу, еще хранившему карточки, заполненные рукой библиотекаря и баснописца Ивана Крылова, перелистаем письма Александра Пушкина.

Осторожно разворачиваю письмо, начертанное неразборчивым, каким-то нервным почерком. В письме много зачеркнутых строк, но суть его можно понять. Василий Перовский в смятении, он просится в отставку: «Мое настоящее положение и всегдашняя наклонность — вывести себя из службы». Что же мешает этому? «Некоторые обстоятельства и некоторые люди понуждают и советуют в ней остаться». Понуждают материальные условия и родственники, «советует» царь, что равносильно приказу. «Но быть лишним, бесполезным я не соглашусь...». Проходит пять лет, и на стол Жуковского ложится новое послание Перовского, написанное 4 мая 1833 года: «В то самое время, как собрался и получил позволение (снова) ехать в Италию, получил я другое назначение, не совсем в ту сторону, а именно: в Оренбург военным губернатором. Назначение это, как все на свете, имеет хорошую сторону и сторону невыгодную; но здесь рассуждать не место и пишу тебе не для этого. Я еду через несколько дней, увижусь с тобой бог знает когда».

Живя в Петербурге, поэт уже пытался забыться и в «блестящей зале», и в «модной ложе», но это ему не всегда удавалось. Царская показная дружба и никчемная служба огорчали жизнь. Неусыпное око жандармов следило за каждым его шагом. Вспомним слова Жуковского, брошенные после смерти поэта в лицо Бенкендорфу: «...ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу, ему нельзя было произвольно ездить и по России...». И тут особенно понятным становится восторг, с которым Пушкин когда-то читал «Письма из Италии» Перовского. Увидеть Рим и Везувий поэт не мог даже мечтать. Но сборы Перовского в Оренбург, в далекое путешествие по России будили в Пушкине непреодолимое желание остаться наедине с собой хотя бы в кочевой кибитке. Творческие потребности, литературные и исторические интересы сочетались с внутренним душевным желанием обрести котя бы временное чувство свободы.

В конне концов, «Историю Пугачева» Пушкин мог написать и без путешествия, без осмотра мест событии, как это делали до него многие. Как поступал и сам поэт, работая над «Борисом Годуновым» или «Историей Петра». Литература о пугачевщине уже имелась, и немалая. К работе в архивах он был допущен. Мемуары тоже прочел, в том числе н редкие рукописные. Мало того, поэт почти написал н саму «Историю Пугачева», так называемый первый петербургский вариант. По свидетельству Николая Гоголя, шесть глав из восьми, составивших «Историю Пугачева», были написаны Пушкиным к середине мая. В письме Погодину еще 8 мая 1833 года Гоголь сообщал: «Пушкин уже почти кончил «Историю Пугачева». Это будет единственное у нас в этом роде сочинение. Замечательна очень вся жизнь Пугачева. Интересу пропасть! Совершенный роман!..».

Но в то же время Пушкин видел: документальные источники отражали восстание односторонне — с официозной точки зрения. Выслушать другую, народную сторону современников и сподвижников самого Пугачева было тайной мечтой Пушкина. Эта мечта и явилась главной причиной поездки на Урал, а назначение Перовского в Оренбург, надо думать, — конкретным поводом для ее осуществления. Именно такой вывод можно сделать сейчас, читая письмо Перовского. Возможно, поэт даже хотел ехать вместе с Василием Алексеевичем, но хлопоты об отпуске, как мы знаем, непредвиденно затянулись. Пушкин, в отличие от многих своих друзей, и впрямь не мог далеко отлучаться из Петербурга без особого на то разрешения шефа жандармов или царя. Отпускное свидетельство под номером 2842 было выписано поэту только 12 августа 1833 года. Подлинник его найден лишь недавно историком Р. В. Овчинниковым в пушкинском собрании Центрального государственного архива литературы и искусства СССР.

Есть еще один штрих, говорящий в пользу нашей версии о конкретном поводе для уральского путешествия Пушкина. Прибыв в середине сентября в Оренбург, поэт остановился не в гостинице, как это было в других городах, а прямо от Сакмарских ворот направился на загородную дачу Перовского. Полуопальный Пушкин был встречен гостеприимно. Возможно, поэт еше в Петербурге получил от Василия Алексеевича, так сказать, личное приглашение. Вместе с Перовским и Владимиром Далем, служившим тогда чиновником для особых поручений в канцелярии губернатора, Пушкин знакомился с Оренбуржьем.

Вторую и последнюю ночь в Оренбурге Пушкин провел уже в городском доме Василия Перовского. Утром 20 сентября поэта разбудил поистине гомерический хохот. Смеялся хозяин дома над некой бумагой. Оказывается, нижегородский губернатор Бутурлин прислал своему коллеге неофициальную депешу. Он по-дружески предупреждал Перовского, что Пушкин, должно быть, разъезжает не за историческими документами. Что ему, наверное, дано тайное поручение собирать сведения о неисправностях...

Благодаря кибитке кочевой Пушкин полтора месяца был как птица, вырвавшаяся на волю из тесной клетки. И только в день, когда он появился в Болдино, снова нагнали поэта посланные из Петербурга строжайшие предписания об учреждении над ним тайного надзора. Но теперь Пушкин был один, он забывался над рукописями, торопился перелить новые мысли в строки.